Региональное общественное движение
социальной поддержки и
культурного развития

Матери Отчизны

Присылайте нам статьи для обсуждения в диспут-гостиную по адресу: rod_mama@mail.ru

08.09.2020
-----

Когда я иду по улице и взгляну случайно на извозчика, которого здесь можно встретить на всяком шагу, мне как-то всегда приходит мысль, что за чудный человек извозчик! Мне кажется, он непременно поневоле должен быть большой наблюдатель нравов, а необходимость приноравливаться ежедневно к новым характерам какого-нибудь десятка людей делает нечувствительно из него сметливого и тонкого человека. И если вникнуть хорошенько, то что за странная жизнь и что за тяжелое ремесло этого извозчика, пропускаемого ежедневно каждым из нас без всякого внимания, между тем как он почти для каждого из нас более или менее необходим. Возьмите, в чем проходит его день: выехав с постоялого двора, приклеенный к своим дрожкам, он смотрит на все стороны огромного города, не зная, где приведется ему на своем разбитом рысаке гранить московскую мостовую; вдруг очутится он под Донским или в Лефортове, на Зацепе или на Воробьевых горах. To везет угрюмого сутягу, не говорящего с ним ни слова, толстого, как бочку, и шибко вредящего его рессорам, то катается с забубенным кутилою, требующим от его клячи лихой езды; то везет капризную старуху, досадующую на то, что дрожки толкают ее по ухабам, то едет с пьяным шишиморою, который ни за что ни про что сильно беспокоит его под бока и дает подзатыльники за то только, что он не предостерег от падения его шляпу, находившуюся набекрень.
При начале своего поприща, когда он назывался ванькой, седоки его были большею частью кухарки, экономки, приказные – не франты, а ездоки по необходимости, иногда наши мужички, которых он возил в крещенские морозы, проводя за гривенник длинную диагональ по городу, изредка нанимал его какой-нибудь франт, выходивший прогуляться пешком и случайно встречавший надобность быть скорее дома; но франт, садился в его сани с видимым презрением, которое ванька давно привык сносить от чужих и от своего брата извозчика. Бывало, наскочит лихач, да отломает своею здоровою оглоблею некрепкий задок его саней и еще разругает, как обыкновенно ругаются извозчики; бывало, лошаденка его, ни с того ни с другого, начнет дурить и загородит дорогу в каком-нибудь тесном месте, а тут несется карета, которая того и гляди уничтожит и бедного ивана и его родимого коня; или нападет будочник, да начнет тузить за то, что стал неловко – видишь, очень близко к тротуару, также случалось, что наймет его какой-нибудь негодяй, гоняет целый день по городу и, приехав в Ряды или в какой-нибудь казенный дом с сквозными воротами, оставляет, не заплатив денег. Словом, много горя в жизни надобно перенести ваньке-извозчику! Но вот он работает свою трудную работу уже десяток лет, скопил кой-какие деньжонки, уладил понемногу запряжку и наконец делается лихачом. У него окладистая борода, он толстеет от пива, у него бархатная малиновая или голубая шапка, кучерской армяк, перетянутый ловко богатым кушаком, сани ореховые с медвежьей полстью и лапками, а летом пролетки; он сам теперь гордится перед ванькою, ухом не ведет при угрозах будочника, да и сам будочник как-то заискивает его приятного знакомства. Он катает теперь франтовски одетых барышень, возит московского щеголя и купеческого сынка, часто услуживает им, справляя их маленькие комиссии, и получает нередко по рублю серебром на водку, или ездит с каким-нибудь отчаянным гусаром, недавно произведенным в офицеры, который, приказывая пристягнуть пристяжку, велит носиться адом по улицам. В это время извозчик, надеясь на защиту своего седока, перед которым вытягиваются в струнку идущие по улице солдаты, а часовые делают на караул, не боится даже и квартального комиссара; он всегда старается его обогнать на дороге, думая про себя, что, дескать, знай наших камынинских! Конечно, жизнь его теперь лучше прежней, но все же должность его имеет свои тягости: часто щеголь во время трескучего мороза запропастится в каком-нибудь глухом переулке, где ему очень тепло, а извозчику прикажет стоять на углу целую ночь, или иногда на каком-нибудь публичном балу, когда гусар выплясывает мазурки весь в испарине, у бедного извозчика костенеют члены от страшного холода и он сидит, как истукан, ожидая ежеминутно крика: эй, Прошка, подавай! Словом, посмотришь, как странно созданы люди: с удовольствием одного сопряжено непременно иго или вред другому! Наконец лихой извозчик начинает стареть, рысак его совсем разбит ногами, а денег нет, потому что лихачи-извозчики живут роскошно, пропивая очень много на чаях и винах. Он бросает свое заведение и идет в работники; ему дают опять плохую запряжку, и вот опять однообразная колея его жизни, приклеенной к передку саней или дрожек, без всякой отдаленной цели, жизнь – в непроизвольном движении, вместе со своею лошадью и экипажем, составившими как бы одно с ним существование, без собственной воли и без надежды на пешеходную прогулку!

Отрывок из книги «Очерки московской жизни. Из моих воспоминаний. Андрей Николаевич Карамзин», авторы Вистенгоф Петр Федорович. Вистенгоф Павел Федорович

http://tonchu.org/shop/net-v-nalichii/ocherki-moskovskoy-zhizni-iz-moikh-vospominaniy-an/

Оставьте комментарий
Имя*:
Подписаться на комментарии (впишите e-mail):

Выберите правильный ответ
Сколько будет 2+2



* — Поля, обязательные для заполнения